Пенсии, реформы и «порочный круг»

 

Споры о пенсионной реформе имеют вполне принципиальное значение для судьбы России на ближайшие годы и десятилетия. Если правительству не удастся провести реформу, это создаст в перспективе серьезные проблемы для социально-политического порядка, который формировался в стране последние 15 лет. Эти проблемы с высокой вероятностью приведут к социальной дестабилизации и внедрению некоторых модернизационных реформ.

Если же властям удастся провести пенсионную реформу, то существующий в стране порядок имеет шансы продлить свое существование на неопределенный срок.

Если реформ не будет, России грозит вялый рост или стагнация, сырьевая зависимость, дальнейшее окукливание на периферии карты мировых цепочек добавленной стоимости. И скорее всего – гораздо более масштабный кризис в момент, когда эра нефти все-таки закончится.

Важно отдавать себе отчет, что пенсионная реформа в предложенном нам, изолированном от смежных проблем виде – это альтернатива, замена более широкого пакета реформ, о необходимости которых экономисты говорят уже с кризиса 2008 года.

Сторонники и идеологи пенсионной реформы полагают, что проблема, с которой мы имеем дело – демографическая. Но это не совсем так. Мы имеем дело со старением населения, с одной стороны; и с другой – с проблемой «порочного круга» или «железным законом олигархии». Это означает ситуацию, когда политические и экономические институты выстроены таким образом, что позволяют достаточно узким группам перераспределять в свою пользу существенную часть общественного дохода. При этом общество в целом лишается ресурсов и стимулов для развития.

 

Меньше пить или меньше есть?

 

Пенсионная проблема – это так или иначе вопрос о рационализации расходов, о том, кто и сколько должен заплатить за естественное изменение возрастной структуры общества. И здесь позиция защитников реформы («надо жить по средствам») обнажает свое слабое место: нам предлагают рационализацию не расходов вообще, а лишь социальных расходов.

Это как в знаменитом анекдоте. Папе сократили зарплату, может быть, он будет меньше пить? Нет, деточки, это вы будете меньше есть.

Политика сокращения социальных расходов сама по себе никак не увеличивает общественное благо, если мы не обсуждаем, как будут использованы сэкономленные средства. И не имеет смысла без такого обсуждения. Она тогда – просто перераспределением национального дохода от политически слабых и неорганизованных групп в пользу более сильных и организованных.

Если сказать: у нас соотношение доходов и расходных обязательств ухудшилось, давайте все будем жить по средствам – то в этом есть доля справедливости. А если нам говорят: у нас соотношение доходов и обязательств ухудшилось, так что давайте вот эти категории граждан прижмем – это уже грабеж.

В реальной жизни экономические институты и реформы не существуют сами по себе, они существуют во взаимосвязи с другими экономическими и политическими институтами. И именно эти взаимосвязи определяют их фактический и долгосрочный эффект.

 

Больше чем Норвегия

 

Защитники реформы говорят: Россия не Норвегия, где в нефтяном пенсионном фонде скоплен 1 триллион долларов. Мы не можем обеспечивать пенсионеров за счет нефтяной ренты, давайте говорить о сокращении социальных расходов. Но это не правда. Россия – больше, чем Норвегия.

Экспорт нефти и газа в 2017 году дал 5-миллионной Норвегии примерно 55 млрд. долларов, а 140-миллионная Россия получила от него больше 190 млрд. долларов. То есть хотя на душу населения российский нефтегазовый экспорт гораздо меньше, чем в Норвегии (о чем любят упоминать «партизаны» пенсионной реформы), в абсолютном выражении он почти в четыре раза больше (о чем они умалчивают). К тому же себестоимость нефти в России примерно в 3 раза ниже, а население примерно в 10 раз беднее.

Норвегия начала копить нефтяные деньги в пенсионном фонде еще с середины 1990-х, когда цена нефти была низкой, и к 2005 году было накоплено около 140 млрд. долларов. Затем мир вступил в период высоких цен, и в 2017-м объем норвежского пенсионного фонда превысил 1 трлн. долларов. Средняя доходность использования этих средств составляет чуть больше 6% годовых, т.е. они приносят сейчас Норвегии в среднем 60 млрд. долларов в год.

Могла ли Россия сделать то же самое? Сравнительно легко.

В 2005 году цена на нефть составила 53 доллара. В России начался нефтяной бум. Все были счастливы – и нефтяные компании, и бюджет. Так вот, если бы мы зафиксировали доходы топливных компаний и бюджета с тонны экспортированной нефти и кубометра газа на уровне 2005-го, а все сверх этого отправляли бы в пенсионный нефтяной фонд, то размер этого фонда по итогам 2017 года составил бы около 1,2 триллиона долларов. При доходности 6% Россия получила бы в 2018 году 72 млрд. долларов от использования этих средств.

Между тем в России сегодня 46 млн. пенсионеров, средний размер месячной пенсии 13 тыс. руб. в месяц. Это примерно 2,5 тысячи долларов в год, общие годовые расходы пенсионной системы таким образом составляют 115 млрд. долларов. Но на счетах ПФР сегодня скромные 75 млрд. долларов, а в действительности – меньше, потому что примерно треть этих денег инвестирована в неликвидные активы. Нефтегазовый экспорт России в 2005–2017 гг. составил 3,25 триллиона долларов, из них удалось сохранить лишь чуть больше 2%.

Где же остальные деньги? Где заветный триллион для будущих пенсионеров? Мы более-менее знаем, где. Он в мегапроектах, панамских оффшорах, дубайской, испанской, французской и лондонской недвижимости.

Значительная часть этих средств работает с доходностью не ниже 6% годовых. Но только не на пенсионеров.

 

Железный закон, ОМОН и контрмодернизация

 

Помимо негативных макроэкономических эффектов экспортно-сырьевой экономики важнейшими последствиями являются формирование мощных ренто-ориентированных групп и снижение зависимости правительства от налогоплательщиков. Это два взаимосвязанных явления.

Драма порочного нефтяного круга заключается в том, что граждане не предъявляют высоких требований к использованию доходов, которые формируются не из их платежей. В результате значительная часть этих доходов оказывается под контролем ренто-ориентированных групп. Но это не вызывает особого возмущения, тем более что часть ренты перепадает и населению. Ренто-ориентированные группы богатеют, укрепляются, формируют прочный союз с государственной бюрократией. Они начинают выстраивать систему политических институтов, ограничивающих возможности граждан влиять на принятие решений.

Как на дрожжах растут полномочия и бюджеты правоохранительных органов, усиленно экипируются ОМОНы, щедро закупается спецтехника для разгона демонстраций. Это и есть «железный закон олигархии» в действии.

Возможность приватизировать значительную часть ренты – фундамент сформировавшейся олигархо-бюрократической коалиции. Пока рентные доходы растут быстрее, чем расходные обязательства, все довольны, а когда ситуация меняется, главная задача коалиции – сохранить за собой долю ренты, достаточную для поддержания устойчивости коалиции, переложив все издержки на население. Тут и встает вопрос о «рационализации социальных расходов». А теоретическая дискуссия о том, надо или не надо повышать пенсионный возраст в постиндустриальном обществе, является в общем лишь дымовой завесой.

Но дело не только в несправедливости такого решения. Возвращаясь к нашему анекдоту: дети, конечно, могут затянуть пояса и поменьше есть, но будущие доходы семьи зависят не от этого, а от того, станет ли папа меньше пить. И чем больше дети будут затягивать пояса, тем меньше на это остается надежд. Это и есть вполне адекватное описание нашей пенсионной реформы: она позволит сохраниться ренто-ориентированной коалиции бюрократии и частно-государственной олигархии – без всякой надежды на модернизацию.

 

Другой сценарий: большая коалиция и прогрессивный пенсионер

 

Но есть и другой сценарий. Значение норвежского фонда будущих поколений состоит не в том только, что граждане Норвегии становятся богаче благодаря персональным счетам, на которые поступают нефтедоллары. Оно и в том, что при такой персонализированной и прозрачной системе распределения этих доходов формируется огромная коалиция выгодополучателей, которая способна противостоять напору и организованности ренто-ориентированных групп.

Сегодняшний российский пенсионер – заложник патерналистской модели. Каждый год он жаждет узнать, какую надбавку к пенсии выпишут ему Путин или Собянин.

Соответственно ему кажется, что чем больше полномочий и доходов будет сосредоточено в их руках, тем больше вероятность, что эта прибавка будет существенной. Этот пенсионер – консерватор и сторонник «сильной руки».

Другое дело – пенсионер, который знает, что рентные доходы автоматически, по закону, поступают на его персональный счет, и может следить за тем, как они превращаются в его будущий доход. Он заинтересован, наоборот, в том, чтобы Путин или Собянин не имели избыток полномочий, которые позволят им в какой-то момент залезть в его персональный счет под давлением ренто-ориентированных групп.

 

Экономия, инвестиции и общественное благо

 

Раньше считалось, что относительно продуктивной является политика инвестирования ренты в инфраструктуру. Однако опыт целого ряда сырьевых стран (не только России) демонстрирует, что этот путь ведет к стремительному укреплению национальной олигархии, приватизирующей ренту через непрозрачные конкурсы и завышенные сметы инвестпроектов. Эти проекты становятся все более экзотическими и амбициозными, и в результате инвестиции в инфраструктуру могут оказаться не просто бесполезными, но и вредными для экономического роста.

В этом контексте следует рассматривать и ожидаемую экономию средств на пенсионерах. В конце концов сегодня эти деньги поступают на потребительский рынок, т.е. перетекают к работающим на этом рынке фирмам. А вот когда их заберут под нужды госинвестиций, то, дай бог, чтобы один из трех рублей работал на экономику, два других будут работать на укрепление олигархо-бюрократической коалиции. При этом второй рубль будет потрачен на оборонно-правоохранительный сектор, а третий – приватизирован в пользу бенефициаров коалиции. Поэтому с достаточными основаниями можно утверждать, что сэкономленные на пенсионерах средства станут в перспективе фактором торможения, а не ускорения экономического роста, сокращения, а не увеличения общественного блага.

Ну, если не считать побочным общественным благом то, что мировая экономическая история получит еще один наглядный пример действия «порочного круга».

 

По материалам Кирилл Рогов

Источник: https://publizist.ru/